вторник, 28 мая 2013 г.

Рассказ "Путешествие за тридевять земель"


К четырём годам мальчик Слава уже многое умел и вполне годился для трудного и опасного путешествия. Но Славина мама ни за что не хотела отпускать нас ни в сторону посёлка «Деревянное», ни в сторону посёлка «Соломенное», ни в какую другую сторону.
- Нет и нет, – говорила она. – Ещё устанете, заблудитесь! Что я без вас буду делать?
Но когда сказали мы, что поедем в тридесятое царство за тридевять земель, потому что кто там только ни бывал: и принцы, и королевичи, и Иванушки-дурачки, одни мы со Славой не бывали! Мама вдруг улыбнулась, махнула рукой и сказала:
- Ладно уж, что с вами делать! Съездите ненадолго. Только не вздумайте потеряться или сломать там, в этом царстве, чего-нибудь. Знаю я вас!
Обрадовались мы и стали укладывать в дорожную сумку походные вещи. В дальний поход взял Слава своё верное ружьё с пистонами, а мне дал пистолет стреляющий голосом. Пистолет был как настоящий. Нужно было только зажмурить левый глаз, прицелиться и крикнуть: «Трах! Бах! Бах!»
Попрощались мы с мамой, вышли из дома, сели в автобус и поехали в тридесятое царство. Ехали мы и глядели на пыльную дорогу да ещё в светлое небо. Потому что по дороге мог пробежать Мальчик с пальчик, а по небу пролететь Баба-Яга или Змей-Горыныч и упустить такой случай было просто обидно.
Начиналось сказочное тридесятое царство сразу за последней автобусной остановкой. Вышли мы со Славой из автобуса и видим:
стоит перед нами дремучий лес до самого неба. Зарядил Слава ружьё пистонами, достал я пистолет стреляющий голосом и ступили мы на лесную тропинку, перевитую корнями деревьев. Шли, шли и вдруг расступился дремучий лес и открылась полянка, поросшая высокими кустами малины. За этими кустами послышался очень странный звук, будто кто-то металлическими зубами стучал часто-часто.
- Наверное, медведь от страха зубами стучит, – бодрым голосом сказал Слава, – как увидел путешественников с ружьём да пистолетом, зубы у него сами собой стучать начали.
Вдруг медведь перестал стучать зубами и крикнул человеческим голосом: Илья! Иди молоко пить!
Зашевелились кусты малины, но из них вылез не медведь, а белобрысый мальчишка.
- Вы кто? – хмуро спросил он.
- Путешественники, – сказал Слава, – сейчас будем медведя ловить, который за этими кустами от страха зубами стучит!
- Это не медведь, – сказал мальчишка, – это мамка моя рельсы молотком проверяет, потому что сейчас два «скорых» поезда пройти должны. Вот мамка по рельсам и стучит, а ещё молоко пить зовёт. Зачем мне молоко, если я малину ем? А ещё я говорящие столбы знаю! Хотите покажу?
Привёл он нас к дороге, где говорящие столбы стояли. Прижался мальчишка ухом к столбу. Мы со Славой тоже самое сделали. И в самом деле: гудят внутри столба неведомые сказочные голоса, сами с собой разговаривают. Вот какое чудо! А от одного столба к другому тянутся блестящие проволоки и каждая привязана к белой чашечки, изолятору. Вдруг загремело, зазвенело что-то. Оглянулись мы со Славой, а по дороге, прямо на нас, идёт человек с железной цепью на шее и на ногах у него железные когти. Вскрикнул мальчишка Илья не своим голосом и в кусты. Мы со Славой тоже убежать хотели. И вдруг видим, идёт рядом со страшным человеком, другой: маленький, светлый, в голубом сарафане и зовут человека Иринушка. Она так и сказала Славе:
- Зовут меня Иринушка, а тебя как?
- Слава Курнаков Викторович, – тихо сказал Слава и искоса посмотрел на страшного человека.
А человек оказался совсем не страшным, потому что приходился он Иринушке папой, работал монтёром связи, и звали его Николай Иванович.
- Признавайся, Илья, зачем изолятор на столбе разбил? – сердитым голосом закричал Николай Иванович и, подмигнув нам, полез по столбу на своих острых когтях.
- Не бойся, Илья! – крикнула Иринушка. – Иди сюда, я тебя земляникой угощу!
- Не пойду! – угрюмо донеслось из кустов. – Меня Николай Иванович за разбитый изолятор драть будет!
- Зачем же ты изолятор разбил? – спросил Слава.
- Не хотел я изолятор разбивать, – признался Илья из кустов, – это Витька мне сказал: «Слабо в изолятор попасть?». Я говорю: «Ха!».
Витька говорит: «Кишка тонка!». А я – «Ррааз!», а изолятор: «Дззиииинь!». Витька убежал, а я виноватый теперь!
- И зачем ты, Илья, Витьку слушаешь? – покачала головой Иринушка. – Что у тебя своей головы что ли нет?
- Почему это у меня головы нет? – обиделся Илья, высовывая голову из кустов. – А это что? Не голова что ли? Во какая! Большая и круглая!
- Илья! Илья! Иди молоко пить! – громко и сердито закричали поблизости.
Вылез Илья из укрытия, зачем-то столб потрогал, на котором Николай Иванович новый изолятор прикручивал, повернулся и убежал. Посмотрели мы вслед Илье. Думали вернется. Не вернулся Илья.
И тогда повела нас Иринушка на луговую поляну, где росли волшебные-целебные цветы и травы.
- Это милые друзья мои, – ласково сказала она и погладила цветы ладошкой. Эта лечит от хвори, зубной боли. Та от всякой боли спасает, эта кровь унимает!
И все волшебные-целебные цветы и травы согласно кивали головами, и тысяча мохнатых шмелей весело гудела над ними, и три тысячи стрекоз и разноцветных бабочек носились в воздухе. И даже одна зеленая лягушка прискакала на шум. Наверное, это была не простая лягушка, а заколдованная принцесса, потому что была она важная-преважная, умела открывать рот, закрывать глаза и произносить одно единственное слово: «Квакууушша!»
Показала нам Иринушка дорогу к деревне и крепко-накрепко наказала:
- Идите по этой тропинке, никуда не сворачивайте! На краю деревни, возле озера живёт мой дедушка Фёдор Терентьевич. Отдайте ему туесок с земляникой, скажите: «Кланяется вам ваша внучка Иринушка, в гости придти обещается!». Если попросите он вам расскажет как с фашисткой «кукушкой» воевал!
Поблагодарили мы Иринушку, попрощались и пошли по луговой тропинке к синему озеру. Возле озера, на краю деревни стоял высокий дом с маленькими окошками. На зелёной траве стояла старая рассохшаяся лодка, а в ней, на скамеечке сидел дед Фёдор. Не смотря на тёплую погоду, одет он был в телогрейку и ватные штаны, на ногах были тёплые валенки с калошами, на голове зимняя шапка ушанка и даже тёплые рукавицы имелись. На носу у Федора Терентьевича красовались большие круглые очки, перевязанные по середке суровой ниткой и чинил дед рыболовные сети. Отдали мы деду туесок с земляникой, передали Иринушкины поклоны и обещания, а потом попросил я его рассказать о том, как ему с фашисткой «кукушкой» воевать пришлось.
Усмехнулся дед Фёдор, головой покачал, ну в точь-точь, как делала это Иринушка.
- Молодой я тогда был, не обстрелянный. Кукушками мы снайперов вражеских прозывали. Надо было мне донесение в штаб армии доставить. Взял я пакет, ноги в лыжи и махнул с угора, только снежная пыль за спиной. Бежал краем леса, как командир наказывал. А мороз градусов за тридцать заворачивал, ни продыху, ни роздыху не давал. Шинелишку мою насквозь морозным ветром простёгивало. И так меня холодом этим доконало, что пришла в голову худа мыслишка.
- Ну, – думаю, – надо дорогу как хошь сокращать, не то на ходу заледенею!
И так мыслишка та в голове утвердилась, и так мила сделалась, что как только открылась поляна версты полторы в длину, рванул я по ней напрямки. И все командирские наказы насчёт снайперов, да побитых ими товарищах наших из головы по вылетели. Лечу по лыжне ясным соколом. Глядь, впереди чернеется что-то. Подлетаю ближе:двое наших лежат, посыльных. Шинелишки нараспашку, шапки солдатские, на отлёте, снежной крупкой припорошенные. И все карманы до одного наружу вывернуты и обобраны дочиста.
- Кто бы, – думаю, – мог такую подлость над убитыми солдатами нашими сотворить?
Пока оглядывался, оступился маленько. В то самое мгновение свистнула над ухом птаха малая. Ласково так: «Фьють!» и пропала. Покрутил головой.
- Откуда, – думаю, – птаха взялась?
Подумал и похолодел весь.
- Так то смертушка моя над ухом свистнула, пуля вражья, снайперская!
Упал я за товарищей своих убитых. Чуть приподнял голову, будто палкой по шапке тропнуло. Пощупал, дырка свеженькая, над самой макушкой. Хорошо что не очень высунулся. Пока на лыжах бежал ещё терпимо было, а тут и вовсе замерзать стал. Так меня морозом припекло, что придумал я со страху да с отчаяния хитрость одну. Хитрость-то незамысловатую, неважнецкую одним словом. Одна надежда была, что сумерки спускаться начали. Сломал я кусок снега морозом да ветром прессованного. Округлил на вроде человеческого лица. Напялил на ту снежную голову шапку солдатскую, да и выставил над собой. Свистнула пуля, не заставила себя ждать, голубушка. Уронил я снежную голову так, чтобы видно было, будто убил он меня. Через некоторое время от ёлки, что в метрах в пятидесяти от меня стояла, будто серая тень вывернулась. Пригляделся, здоровенный мужик в масхалате ко мне направляется. Ясно зачем: карманы мои выворачивать! Видать, привычка у него такая была, по чужим карманам шмонать.
Тут у меня преимущество появилось. С ёлки-то он каждое моё движение засекал, теперь обзор раз в десять уменьшился. Отполз я незаметно за кустики, от кустиков к одинокому дереву. Из-за дерева винтовочку свою заснеженную приподнял, прицелился. А как в человека стрелить? По мишеням оно понятно, а по живому человеку, что на тебя идёт, как?
До топал снайпер до снежной куклы, да как заорёт! Видать здорово разозлился, что ни меня, ни карманов моих на месте не оказалось. Поддал куклу ногой, винтовку вскинул в сторону дерева, за которым я лежал. Тут сорвался я, зажмурился, пальнул не целясь, бросил винтовку и рванул сам не знаю куда. В снег по пояс провалился и всё выстрела жду. Нет выстрела. Тогда я кое-как выбрался на твёрдое, подполз обратно к дереву, винтовочку свою из снега выцарапал. Глянул. Мать честная! Лежит снайпер «кукушка» носом в снег уткнувшись. После лежания на морозе, да скакания по сугробам, руки мои совсем бесчувственными стали. На счастье своё вспомнил я старый охотницкий способ. Расстегнул шинелишку, подтянул живот да и сунул руки в штаны, меж ног, как в печку. Стали руки в тепле отходить, едва не заплакал от боли несусветной, но перемог я её боль эту самую. На согретые руки свои рукавицы натянул. Повеселело на сердце. И такая уверенность во мне появилась, что потом летел до самого штаба, будто птица. Прибыл в штаб, только отдать пакет, да доложить по всей форме не могу. Губы не слушаются, пальцы не сгинаются. После того случая месяц в госпитале проваландался. Ничего. Выдюжил. Не поддался. Да видать, обошёл меня мороз!
Чем старее становлюсь, тем больше мёрзну. В молодые годы мне ещё наша карельска банька помогала. Попарю косточки и согреюсь. А сей год и банный пар согреть не может. Узнал бы, мил человек, у городских докторов про мою болезнь, авось, они тебе чего и присоветуют.
Записал я адресок Фёдора Терентьевича, обещал узнать у знакомого доктора.
Жалко стало Славе деда Фёдора, вспомнил он одни известные, волшебные слова и сказал:
- Эни-бени, рики-факи, турба-урба-сентебряки! Део-део-краснодео. Бумс! Хочу, чтобы деда Фёдор больше не мёрз в холод, а только согревался!
От этих слов дед Фёдор так разволновался, что даже шапку-ушанку с головы снял.
- Ага! – обрадовался Слава. – Помогли волшебные слова!
Попрощались мы с дедом Фёдором и пошли к автобусной остановке. В автобусе было прохладно. Слава так устал за время путешествия, что сразу уснул у меня на руках. Спал он крепко и то улыбался, то хмурился. Видно снилось ему Тридесятое царство, конёк Горбунок, Иван царевич, а может быть старый солдат дед Фёдор, защищавший в лихое военное время Карельскую землю.
А может снился трусоватый мальчик Илья, разбивший изолятор на говорящем столбе или светлая девочка Иринушка с её волшебными-целебными цветами и травами.
Рассказ на официальном сайте: Путешествие за тридевять земель

Комментариев нет:

Отправить комментарий